Читай!
О необходимости новой индустриализации

О необходимости новой индустриализации

Для образного определения современной экономики и основанного на ней общества придумано много интригующих метафор: “экономика знаний”, “информационная экономика”, “экономика внимания”, “экономика услуг”, “цифровая экономика”, “интернет-экономика”, “экономика эксафлопсов”, “креативная экономика”… В общем, “постиндустриальное общество”.

Американский социолог Даниел Белл, сформулировавший впервые в 1973 году эту концепцию, в предисловии к первому русскому переводу своего главного труда “Грядущее постиндустриальное общество” (1999), определял его так: “Постиндустриальное общество… не является проекцией или экстраполяцией современных тенденций западного общества; это новый принцип социально-технологической организации и новый образ жизни, вытесняющий индустриальную систему, точно так же, как она сама вытеснила когда-то аграрную. В первую очередь, оно воплощается в утрате промышленностью, организованной на основе стандартизации и массового производства, своей центральной роли. Это не означает, что производство товаров прекратится; ведь производство продуктов земледелия в западном мире продолжается и сегодня (причём продовольствия производится больше, чем когда бы то ни было ранее)… Прежде всего, это общество, основан­ное на услугах”1.

В 1999 году Белл приводил такой пример: в США более 70% рабочей силы было занято в сфере обслуживания… Однако меньше, чем через десять лет, в 2008 году, мир неожиданно потряс сильнейший кризис кредитования. Экономический спад был настолько сильным, что заставил говорить о государственном дефолте таких стран, как Испания, Италия и даже Великобритания. “Ситуация уходит корнями в заблуждение о том, что Великобритания станет локомотивом развитых государств на пути в так называемое постиндустриальное общество, – отмечал в статье в Financial Times (23.04.2008) президент компании Rolls-Royce Джон Роуз. – Суть концепции заключалась в том, что мы будем генерировать идеи, а другие страны будут выполнять незавидную роль производителей готового продукта. Оценить масштабы спада в производственной базе можно на основании того факта, что за последние 10 лет мы лишились около миллиона работников промышленной сферы. Потеря этих работников повлекла за собой исчезновение торговых марок, интеллектуальной собственности и – для исследователей – путей на рынок для их изобретений”2.

Тогда, 13 лет назад, Роуз предлагал обратить внимание на “промышленную базу” национальной экономики. “Прежде всего надо перестать рассматривать промышленность в качестве некого пережитка промышленной революции, – настаивал Роуз. – Производство с высокой добавленной стоимостью приносит большой доход, оно пронизывает экономическую систему не только Лондона и юго-востока, но и всей страны; оно хорошо окупается, но не способствует существенному расхождению в уровне дохода; оно стимулирует различные навыки; оно требует и поддерживает обширную поставочную сеть, создаёт дополнительную стоимость и порождает богатство.

Обладание основательной промышленной базой делает нас влиятельными в мире...”.

Показательно, что эти слова принадлежат представителю именно английского промышленного капитала. Ведь, как раз в Англии в середине XVIII – начале XIX вв. знания “о том, что” (наука) соединились со знаниями “о том как” (производство, технологии). В 1860 г. Великобритания производила 20% мировой промышленной продукции. В 1870 г. на неё приходилось 46% мировой торговли промышленными товарами. (Для сравнения: по состоянию на 2007 г. доля Китая в мировом экспорте составляла около 17%)3.

Собственно сам феномен классической промышленной революции в Великобритании и возникает лишь в момент появления такой положительной обратной связи. Эллины, приводит пример известный английский экономический историк Джоэль Мокир, разработали Птолемееву астрономию, но не использовали её в навигационных целях; античная оптика не привела к появлению биноклей и очков4. Можно привести пример более близкий и очевидный для нас.

Индия, как минимум уже пару десятилетий – один из признанных лидеров рынка глобального оффшорного программирования. Однако никакого “экономического чуда” сервисный IT-сектор там не создал. Индии ещё очень далеко по уровню экономического (промышленного, прежде всего) развития до своего сверх-соседа Китая и, вообще, до других развитых стран мира. Хотя она и сумела создать свою атомную бомбу. “В итоге получается то, что получается – мир айтишников в уютных коворкингах и курьеров в цветных куртках на улице. Экономический рост замедляется как в развитых, так и в развивающихся странах (где население так же активно переходит в услуги, иногда даже обратно из промышленности), а уровни продуктивности труда стагнируют. И пока решение этой проблемы в масштабе не реализовано ещё нигде”, – замечает автор ТГ-канала “Русский футурист” Валентин Ерохин5.

Кстати, этот уникальный социально-экономический феномен – соединение (синергия – как любят говорить сегодня) теоретического знания и промышленного производства – характерен был и для России в конце XIX – начале XX столетия. В период с 1881-го по 1896 год объём промышленного производства в России увеличился в 6.5 раза при росте численности рабочих в 5.1 раза; количество фабрик за эти 15 лет возросло на 7228, а выработка на одного рабочего – на 22%6. С 1890 по 1900 годы мощность паровых двигателей в промышленности России увеличилась с 125.1 тыс. л.с. до 1294.5 тыс. л.с. – на 300%7! Российская империя буквально содрогалась от тяжкой поступи промышленного прогресса: сейсмическая станция в Риге фиксировала двухбалльное землетрясение, когда в Петербурге, на Ижорском заводе, второй в Европе по мощности, после крупповского в Германии, пресс усилием в 10 тысяч тонн гнул броневые листы8.

В 1900-м году, из всех существовавших на тот момент предприятий России, 40% были основаны в последнее десятилетие XIX века. За десять лет (1890–1900) было проложено свыше 21 тыс. вёрст новых железнодорожных путей – почти столько же, сколько за всё время с момента отмены крепостного права в 1861 году. Потребности одной только Транссибирской магистрали протяжённостью более 6 тыс. вёрст, потребовали увеличения продукции отечественной металлургии почти в два раза9.

Собственно, и Советский Союз становится в полном смысле полноценным государством после того, как в конце 1920-х развернул программу индустриализации. Даже современные историки экономики, которые ретроспективно в целом скептически оценивают и сам принцип “директивного планирования”, и результаты применения этого метода, тем не менее признают, что в конце 1920-х в СССР удалось запустить “маховик беспрецедентно стремительной промышленной революции”. Профессор экономической истории Нью-Йоркского университета в Абу-Даби Роберт Аллен, отмечает, что в 1928-1940 гг. ежегодный прирост экономики в СССР составлял 5.3%, «что является весьма внушительным показателем даже по меркам “восточноазиатского чуда”»10.

В общем, как резюмировал в 2008 году Джон Роуз, “Основанная на обширной базе экономика, чья промышленность характеризуется высокой стоимостью, скорее будет демонстрировать куда большую устойчивость, нежели экономика с маленькой базой. Она создаёт более благоприятную обстановку для поддержки инноваций, развития новых бизнесов и поддержку существующих отраслей, имеющих реальную ценность. Она также более способствует тому, чтобы научные открытия имели больше шансов на материальное воплощение на рынке, создавая таким образом дополнительную ценность для страны, профинансировавшей эти изыскания”.

Как ни парадоксально, сегодня, на пике всемирного очарования “цифровой экономикой”, с волшебным воздействием которой связывается всё – от грядущего расцвета систем дистанционного образования до победы над пандемией COVID-19 – слова Роуза становятся сверхактуальными. Если не сказать – пророческими.

Историк Вацлав Смил приводит такой факт: за период с 2011 по 2013 год Китай использовал больше цемента, чем США за весь ХХ век – 6.6 гигатонн против 4.4 гигатонн соответственно. Только в 2013 году Китай потребил около 2.3 гигатонн цемента. Такого количества хватило бы для превращения самого большого острова Гавайев в парковку. Для сравнения, США в этом же году употребили чуть более 80 мегатонн, Россия – около 70 мегатонн. По некоторым оценкам, половина всей текущей инфраструктуры Китая (железные дороги, шоссе, дамбы, аэропорты, небоскрёбы) было построено позже 2000 года11.

Тот же Валентин Ерохин из “Русского футуриста”, опираясь на исследование профессора Кембриджского университета Ха-Джун Чхана, отмечает: «Продуктивность растёт быстрее в промышленности – поэтому, пока цены на промышленную продукцию падают, цены на услуги стабильны или растут. Это и создаёт иллюзию того, что сектор услуг растёт и его доля в экономике повышается, пока доля промышленности падает.

С учётом такой динамики цен в Британии, которая считается одним из флагманов постиндустриального общества, доля сферы услуг с 1955 года выросла только на 10%. В США – второй флагман – экспорт услуг составляет 1% от ВВП, в то время как экспорт промышленных товаров даже у них – 4% ВВП. Поэтому и надежды некоторых развивающихся стран на прыжок спустя промышленную революцию сразу к волшебной “экономике знаний” тщетны».

Именно поэтому прогнозы развития в России “цифровой экономики на основе блокчейн-технологий” не то, чтобы бесполезны, но, возможно, несколько излишне романтичны. Так, 20 апреля 2021 г. состоялось онлайн-заседание Экспертного совета по цифровой экономике и блокчейн-технологиям при Комитете Госдумы по экономической политике, промышленности, инновационному развитию и предпринимательству. Тема заседания – “Создание устойчивых механизмов формирования кадрового потенциала цифровой среды: концепция образовательной экосистемы и развитие инновационных способов передачи информационно-образовательного контента”.

Однако, можно утверждать на основе исторического международного опыта, что без промышленного развития, которое тянет за собой и цифровую среду, и научную инфраструктуру, всё это – перевозка воздуха в пульмановских вагонах. Немного утрируя, можно сказать, что цифровая среда – это, прежде всего, кремний и компьютерное “железо” (медь, пластик, дюраль). А с этими компонентами, якобы “постиндустриального” общества, ситуация в России критическая.

Продолжение читайте в «Энергия: экономика, техника, экология» 7/2021.

1 Белл, Даниел. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. – Перевод с английского. М.: Aca­demia, 1999.

2 Джон Роуз. Производственная маршрутная карта для Великобритании // http://www.ng.ru/economics/2008-04-29/6_britain.html

3 Ха-Джун Чхан. “23 вещи, которые вам не говорят о капитализме” // http://worldcrisis.ru/crisis/1603265

4 Мокир, Джоэль. Дары Афины. Исторические истоки экономики знаний / пер. с англ. – М.: Изд. Института Гайдара, 2012.

5 https://t.me/rufuturism/20198

6 Рязанов В.Т. Экономическое развитие России. Реформы и российское хозяйство в XIX-XX вв. / СПб.: “Наука”, 1998.

7 Козлов Б.И. Индустриализация России: вклад Академии наук СССР. (Очерк социальной истории. 1925 – 1963) / М.: Academia, 2003.

8 Лапин В.В. Петербург. Запахи и звуки. / СПб., “Европейский Дом”, 2007.

9 Мительман М., Глебов Б., Ульянский А. История Путиловского завода. 1789–1917 / М.–Л., Соцэгиз, 1939.

10 Аллен Р.С. От фермы к фабрике: новая интерпретация советской промышленной революции / Пер. с англ. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); 2013.

11 За три года Китай потребил цемента больше, чем США за 100 лет // https://m.habr.com/ru/post/366625/