Читай!
Жестокая наука

Жестокая наука

“Наука – это драма идей”, – известное высказывание Альберта Эйнштейна. Трудно с этим не согласиться. Недаром история науки чаще всего и описывается как такая драма. И всё-таки наука – это не только драма идей, но и самой, что ни на есть плоти (сомы). Иногда, а может быть, и чаще всего, – жестокая драма. И в каком-то смысле это неизбежно.

Автор/Авторы:
А.Г.Ваганов

“То, что мы наблюдаем, – это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов”, – заметил однажды Вернер Гейзенберг, один из создателей квантовой механики, лауреат Нобелевской премии.

Итак, “способ постановки вопросов”... Например, такой.

В 1912–1913 годах датский патологоанатом Йоханнес Андреас Фибигерр сумел экспериментально вызвать рак желудка у крыс. Добился Фибигерр этого результата следующим образом. Он кормил подопытных грызунов тараканами, которые, в свою очередь, были заражены личинками паразитического червя Spiroptera neoplastica. Тараканы этого вида были завезены в Копенгаген с сахаром из Западной Индии1.

История физиологии, биологии в целом, вообще изобилует примерами такого рода экспериментов. Недаром в научном фольклоре бытует анекдот: “У биолога родились два сына. Одного он крестил, а другого оставил для контроля”. Но реальность науки физиологии бывает куда более брутальной.

В феврале 1917 года вышла из печати книга академика Ивана Петровича Павлова “Лекции о работе главных пищеварительных желёз”. Именно за эти работы Павлов и был удостоен Нобелевской премии. “Присудить Нобелевскую премию года по физиологии и медицине Ивану Петровичу Павлову в знак признания его работ по физиологии пищеварения, которые позволили изменить и расширить наши знания в этой области”. Протокольная формулировка от 20 октября 1904 года Каролинского медико-хирургического института, присуждающего Нобелевские премии по физиологии и медицине, означала, что в России появился первый лауреат этой престижнейшей научной награды.

В своих восьми лекциях И.П. Павлов подробно разбирает результаты экспериментальных исследований “отделительной работы” поджелудочной и желудочных желёз. “Выливается ли сразу на весь введённый материал потребное количество соков, или доставка соков в пищеварительный канал продолжается всё время нахождения пищи в данном отделе канала, приноровляясь каким-нибудь образом к постепенно уменьшающейся и изменяющейся массе пищи?” Ответ на эти вопросы был получен Павловым в результате разработанной им блестящей новой методике проведения опытов на лабораторных животных – собаках. Точность этой методики такова, что Павлов не скрывает почти эстетического наслаждения от наблюдения опытов: “Сильное впечатление от такой, почти физической, точности в сложном жизненном процессе является одним из приятных развлечений многочасового сидения перед работающими железами”.

Конечная цель, по замыслу Павлова, превратить физиологию в точную науку, сродни физике. “Точное знание судьбы пищи в организме должно составить предмет идеальной физиологии, физиологии будущего”, – настаивает Павлов в своей Нобелевской речи, произнесённой 12 декабря 1904 года. Благодаря Павлову даже такое эфемерное понятие, как аппетит “превращается из субъективного ощущения в точный лабораторный факт”. Вот фрагмент описания одного из тех опытов, которые Павлов демонстрировал непосредственно во время своих лекций. “Часа за 3 до настоящей лекции мною отпрепарирован… левый блуждающий нерв на шее, но не перерезан, а только взят на нитку. Сейчас, несколько натягивая нитку и выводя наружу, я быстрым движением ножниц перерезаю его…”.

Любопытно, что дальше И.П. Павлов замечает: “Собака, которая служила для приведённого опыта, осталась жить многие месяцы. Впоследствии ей перерезан был и правый вагус [нерв] на шее. Собака пользовалась отличным здоровьем, без преувеличения можно сказать – наслаждалась жизнью…”2.

Можно отметить одну закономерность. Чем совершеннее становились экспериментальная техника и методика проведения экспериментов, тем всё более изощренными становились и попытки учёных “загнать в угол”, “припереть к стенке” природу. Заставить её отвечать на поставленные вопросы. Известный отечественный биолог, профессор Борис Михайлович Завадовский в 1927 году, рассказывая об экспозиции Биомузея имени К.А. Тимирязева, чётко сформулировал эту мысль: “Основной мотив всех попыток науки в её экспериментальных подходах к явлениям природы состоит в стремлении взять эту природу в свои руки, подчинить её закономерности, плановому началу и руководству со стороны человека”3.

Основу экспозиции Биомузея, насколько можно понять из описания Завадовского, составляли такие, например, экспонаты и демонстрации, как опыты с изолированными органами. “Препарат вскрытой и мёртвой в целом лягушки демонстрирует на ней бьющееся сердце и впервые ставит перед посетителем идею устойчивости и независимости деятельности сердца от жизни всего тела лягушки. Рядом, в часовом стеклышке, лежит бьющееся сердце другой лягушки, совершенно вырезанное из тела, подтверждая абсолютную истинность факта возможности переживания изолированного сердца”. Апофеоз этого экспериментального ряда – демонстрация опыта “с изолированным сердцем кролика (или кошки). Этот опыт, являющийся своего рода гвоздём всех демонстраций нашего отдела, позволяет более подробно остановиться на анализе тех основных условий, которые необходимы для переживания сердца. Эти условия сводятся к трём одинаковым грубо-материальным и простым моментам, не имеющим ничего общего с представлениями о бесплотной, нематериальной оживотворяющей тело «душе»”.

Все эти демонстрации должны, по мысли Завадовского, приводить посетителей Биомузея к простой мысли: “Таким образом лишь три условия необходимы для выживания отдельных от тела органов: 1) солевой раствор, 2) кислород и 3) не всегда – температура тела.

Эти опыты демонстрируют ещё с новой стороны силу научного анализа, сумевшего овладеть условиями, необходимыми для изучения жизни отдельных органов во всей их обнажённости и простоте. Но вместе с тем эти опыты позволяют нам сосредоточить удар и ещё на новом круге мыслей: простота и грубость материальных условий, при которых осуществляется переживание органов в наших опытах, не имеет ничего общего с предположениями о бесплотной душе, от присутствия которой по народным верованиям зависит жизнь.

Ведь если мы можем от одного и того же кролика изъять сердце, два уха и разрезать на десятки кусочков кишечник и всё это порознь будет жить, двигаться и биться, то что же остаётся от этого понятия об единой и неделимой душе? Или же придётся считать, что мы душу разрезали на столько же частей, на какое разрезано тело и кишки, и в каждый кусочек кишки вселился свой отрезок души?”.

Блестяще, иронично этот естественнонаучный пафос выразил современник Завадовского – поэт Николай Олейников. Вот отрывок из его мини-поэмы “Таракан” (1934):

Таракан к стеклу прижался

И глядит, едва дыша...

Он бы смерти не боялся,

Если б знал, что есть душа.


Но наука доказала,

Что душа не существует,

Что печёнка, кости, сало –

Вот что душу образует.

<…>

Сто четыре инструмента

Рвут на части пациента.

От увечий и от ран

Помирает таракан.


Продолжение читайте в «Энергия: экономика, техника, экология» 2/2021.

1 Фолта Я., Новы Л. История естествознания в датах: Хронологический обзор: пер. со словац. – М.: Прогресс, 1987. – 495 с.

2 Павлов И.П. Лекции о работе главных пищеварительных желез / Издательство «Природа», Москва, 1917. 224 с. – Серия «Классики естествознания» (Вып. 2)


3 Проф. Б.М. Завадовский. Физиологические опыты и демонстрации // Прожектор, № 10 (104), 31 мая 1927 г.



Другие статьи

Архив статей